О проекте

Search

images/Slayder/foto_Arbatskaya-ploshhad.jpg
Вторник, 13 марта 2018 08:08

Савёловский Савельевский Пожарский

Автор Лукашкина Маша
Оцените материал
(3 голосов)

Как известно, Москва стоит на холмах – семи больших и ста семи маленьких. По одному из таких холмов, начинаясь от Остоженки, скатывается к Москве-реке переулок, в котором я родилась. В восемнадцатом веке переулок назывался Савёловским, по фамилии домовладельцев Савёловых, в советское же время стал Савельевским, в честь некоего Савельева – героя Декабрьского вооружённого восстания 1905 года.

Одно из первых моих воспоминаний-ощущений: держа маму за руку, я иду по Метростроевской (нынешней Остоженке) и вижу толпу – люди слушают голос, который плывёт из чёрного рупорного репродуктора...  Много лет спустя я скажу об этом маме, и она ответит: «Сняли Хрущёва. Неужели ты помнишь, тебе же только три года было?!»

В пятилетнем возрасте нас с Катей (Катя – моя двойняшка) стали отпускать во двор одних. Мы зарывали в землю «секретики» – разглаженные на коленке серебряные и золотые фантики, – прикрывая их разноцветными стёклышками... Мы играли в ножички с соседским мальчиком: он рисовал на земле большой круг – «землю», которую делил на три равных куска, а потом, метая складной перочинный ножик, прирезал к своему куску наши – часть за частью. Впрочем, иной раз удача в игре сопутствовала и нам...

Однажды, обидевшись на что-то, я пошла со двора одна: круто уходящим вниз Савельевским, а после и берущим влево Курсовым переулком, – и дошла до сказочно красивого – как на картинке! – дома Перцовой. Этот дом из красного кирпича, с островерхими крышами и причудливыми балконами, я и сейчас могу рассматривать подолгу: каждое его мозаичное панно, каждую диковинную зверушку, прилепившуюся к стене или обвившую дверь. Если бы я обогнула дом, то оказалась бы на набережной, прямо напротив дымящей трубами фабрики «Красный Октябрь», откуда в иные дни так вкусно пахло конфетами... Я бы в минуту дошла и до бывшей французской военной миссии в Москве, где золотыми буквами выбиты имена смелых французских лётчиков эскадрильи «Нормандия-Неман». Но на открытом ветреном месте решимость покинула меня, и я вернулась во двор.

Конечно, наш дом уступал дому Перцовой – и всё же был очень красивым. Длинный, четырёхэтажный, с богатыми парадными лестницами, просторными коридорами и высоченными лепными потолками, он был построен по проекту известного архитектора Фалеева. Построен давно, до Первой мировой войны. Помню выступающие над подъездами и застеклённые с трёх сторон эркеры («фонари»). Мне казалось, что обитать в них должны существа сказочные: гномы или феи. Однако «в фонаре» нашей квартиры жила самая обычная, даже грубоватая, женщина. Она работала на фабрике, а дочку её звали Леной. Лена была намного старше нас – и с Леной мы путешествовали не только по Остоженке... Ленина комната была ближайшей к входной двери, поэтому всякий, кто приходил к ним, звонил один раз. Нам же звонили четыре. Этим условным сигналом, означающим, что идут «свои», мы в семье пользуемся до сих пор.

Помню одну, самую маленькую в квартире, комнатку. В ней жила старушка-«два-звонка», маленькая, седая. И мебель была ей под стать – маленькая узкая кровать, маленький шкаф с маленьким окошком.

Старый шкаф похож на дом –

Крыша и окошко.

Там, в окошке, за стеклом,

Пастилы немножко...

Нравились мне и маленькие черепашки на белой кружевной салфетке поверх старинного комода. Половинки грецких орехов служили черепашкам туловищем, а коричневые голова и ножки были слеплены из пластилина. Каждый раз, когда я их рассматривала, старушка принималась рассказывать о своём внуке... Он появлялся у неё не часто.

В двух комнатах рядом с ванной (в прежние времена они служили хозяину квартиры спальней и гостиной) жили Дубровские: мама, папа, бабушка и двое братьев-погодков, которые были такими же разными, как и мы с Катей... И последнюю, ближайшую к чёрному ходу, комнатку занимала супружеская пара: она – с книжкой в руках варившая суп на огромной общей кухне и он – говоривший нам с Катей по утрам в коридоре одно и то же:

«Дети, в школу собирайтесь,

Петушок пропел давно...» 

С трёх лет мы ходили в детский сад на Остоженке – белое одноэтажное здание, похожее на квадратную коробку от торта. Кто бы мог подумать, что тридцать лет спустя в этой «коробке» откроют ресторан – «Генацвале»!  Сейчас, листая  старые альбомы с чёрно-белыми фотографиями, я вглядываюсь в лица прежних воспитательниц и понимаю: юность  их пришлась на «сороковые, роковые, военные и фронтовые...»  В тихий час они устраивали «затемнение» – с помощью булавок завешивали окна плотными байковыми одеялами, стараясь, чтобы ни один дневной луч не просочился в нашу детсадовскую спальню.... Справившись с лучами,  Екатерина Сергеевна читала нам стихи. Особенно часто –  о Зое.

«... Родина!

Тупой каблук фашиста

Выбивает ящик из-под ног».

 Читала вдохновенно, с большим чувством, а потом, словно очнувшись, строго и сухо произносила: «Всё. Теперь – спать!».

Помню, как мы рисовали, лепили, танцевали. И даже отвечали на вопрос, о чём мы думаем и что представляем себе, слушая музыку. Из всех занятий мне не давалось рисование. Раскрашивать я любила, а вот красиво изобразить на бумаге то, что хотела, я не могла и очень из-за этого расстраивалась. Даже задание нарисовать машину повергало меня в ступор. Я знала, что у машины четыре колеса... Но как нарисовать их все?

Чуть позже наш детский сад перевели в Обыденский переулок, к храму Илии Пророка, где в майские праздники (а может, и на Пасху), старушки продавали самодельные бумажные цветы – красные, розовые, белые, жёлтые...   Идти до нового сада было минуты две и мы с сестрой отводили себя туда сами. Помню, как однажды во время тихого часа в стеклянную дверь спальни заглянул наш бритый наголо дедушка Серёжа. Увидев «лысую голову», мальчишки вскочили с кроватей, крича: «Лысый, лысый!» Помню, как приветливо улыбался при этом наш интеллигентный дедушка... И как обидно мне было за него:

Мой дедушка – лысый.

Нет у него волос.

Дедушка очень хороший,

Но нет у него волос!

Однажды мы с Катей остались в садике допоздна. Девочка из группы, привычная к тому, что её забирают последней, достала из кармана два кусочка хлеба, белого и чёрного, разделила на крошечные порции... «Ешьте! Сначала чёрное, потом белое!»

Семи лет мы с сестрой пошли в школу, – тридцать вторую, хорошую, французскую (теперь это лингвистический лицей при ЛГГУ им. Мориса Тореза). Приняли нас с сестрой туда «со скрипом»: на вступительном экзамене мы стеснялись, мялись и молчали... Оживились, лишь когда нас попросили прочитать отрывок из книжки. Ну, в этом мы были сильны! Этому мы научились рано, перепрыгнув и через чтение по слогам, и через чтение вслух. Читали «про себя» – легко и бегло, как взрослые. Из поэтов я любила Маршака, из художников – Конашевича. Помню, как поразил меня его рисунок, на котором мальчики и девочки, взявшись за руки, идут по ночной улице, освещённые луной...

«Мальчишки, девчонки,
Гулять идём!
Светло на улице,
Как днём.

Оставь свой ужин,
Оставь кровать.
Айда на улицу
Гулять!»

Добирались мы с Катей до Хилкова переулка, где стояла наша школа, к неудовольствию родителей, порознь. Катя шла коротким путём, я же выбирала длинный, огибая Зачатьевский монастырь то слева, то справа, идя то тем проходным двором, то этим... Честно сказать, мне очень не хотелось в школу, и я входила в класс со звонком. Первая учительница – Клавдия Михайловна – была человеком жёстким и прямолинейным. Учила добросовестно, воспитывала «от противного». Помню, на глазах у всех, прямо у доски, кто-то из одноклассников опИсался. «Вам весело? Вы будете потом смеяться над ним? Пальцем в него тыкать? Ну, кто начнёт первым – ты?.. Или ты?..» – мигом стёрла она улыбочки с наших лиц.

После школы я не шла домой, а летела, – уже не дворами – улицей. Поздоровавшись в коридоре с соседом: «Бонжур, Василий Иванович!», наскоро делала уроки, оттирала пемзой чернильные пятна на руках и вместе с мамой и сестрой бежала к остановке автобуса, идущего в «Лужники», на занятия фигурным катанием.

Иногда мы ехали куда-то на метро. Я рассматривала станции и понимала, что наша «Кропоткинская» – самая красивая, самая лучшая... Не станция, а парадный зал во дворце Снежной Королевы, – с двумя рядами белоснежных светящихся колонн! Как-то раз я долго стояла под сводчатым потолком «Кропоткинской», а потом закрыла глаза покрепче, чтобы навсегда запомнить увиденное и себя, маленькую, семилетнюю. Помнить и когда подрасту, и даже когда стану старенькой.

Переезд из девятнадцатиметровой комнаты в коммуналке в отдельную квартиру, в Ховрино, на только что застроенную однотипными домами окраину, для нас с сестрой был подобен эмиграции. В 1969 году разом окончилась младенчески-наивная, сказочно-прекрасная жизнь с Лужниками, французским языком и сказкой о ёжике, который в дни наших болезней передавал нам через маму баночку с лесным мёдом:

Ты, пожалуйста, запомни

То, что я скажу:

Если горло заболело −

Позвони Ежу!

 От простуды, от ангины

Он тебе пришлёт

И варенье из малины,

И пчелиный мёд...

Тяжело дался переезд и родителям, выросшим и работавшим в самом центре Москвы. Несколько раз мама, выкраивая время, возила нас на старое место: «подышать». Мы гуляли по Гоголевскому бульвару:

Если гулять вы пришли на бульвар,
То не бульвар он уже, а гульвар! –

мы заходили в любимый книжный магазин на Остоженке, спускаясь по трём хорошо знакомым нам ступенькам. Мы заходили во двор прежнего дома, глядели на прежнее окно, отмечая, что градусник наш новые жильцы не сняли. Почему-то нас это радовало... Десять лет спустя мы позвонили на прежнюю квартиру по прежнему телефонному номеру, забыть который сложно: 202-02-01. Нам ответил незнакомый голос...

Оказавшись на старом месте в девяностые, я ахнула, увидев в конце нашего переулка, переименованного к тому времени в Пожарский, огромную фигуру Петра, стремящего корабль к далёким берегам, вдоль спускающихся к реке домов Остоженки. Лучшей точки обзора, чем наша Савельевская (или Пожарская?) горка, для этого творения Зураба Церетели я не знаю. Впрочем, недавно обзор существенно испортили, построив в Курсовом переулке очередной «доходный» дом, один из самых дорогих в Москве.

Прежнего «бездорожного» пути в прежнюю мою школу просто нет, как нет и маленького полудеревенского дома, где жила моя школьная подруга Люба (на его месте теперь сквер). Снесён дом с вывеской «Булочная», куда меня с авоськой и двадцатью копейками в кулаке отправляли за хлебом. Вместо единственной в Москве детской парикмахерской «на Гоголевском», куда нас с Катей под сочувственные взгляды мраморных львов водили стричься, – винный магазин. На стенах красного дома Перцовой – памятнике русского модерна – появились уродливые белые кондиционеры. Безусловно, что-то на Остоженке отремонтировали, подновили и украсили. Улучшили. Но даже храм Христа Спасителя, восстановленный на своём законном месте,  которое несколько десятков лет было занято бассейном «Москва», кажется мне пластмассовым и ненастоящим. 

Восемь счастливых лет прожила я на Остоженке. Не тоской ли по ней, такой архитектурно разнообразной, объясняется мой давнишний интерес к всевозможным строительным наборам и конструкторам? Не память ли о детстве вызывает к жизни сны, в которых я летаю над диковинными городами или хожу бесконечно длинными коридорами, попадая в комнаты, которые делаются всё больше, причудливее и прекраснее? Наверное, так.

Говорят, в детство можно возвратиться, лишь впав в него. Но у меня есть счастливая возможность сравнить детские и такие субъективные впечатления с тем, что беспристрастно зафиксировала кинокамера тех лет. Шестилетней девочкой я обнаружила у нашего подъезда осветительную технику и хлопочущих вокруг неё взрослых. Результатом их труда стал минутный эпизод фильма «Три тополя на Плющихе»: ранним утром по горбатой спине нашего переулка (зимой мы спускались с неё на санках!) подкатило к нашему дому такси, подвозя девушку в маленьком чёрном платье, – ту, что не по-советски мечтает о Лондоне и Париже... «Ничего... К утренней зарядке как раз поспеешь», – говорит ей, останавливаясь у нашего подъезда, «таксист» Олег Ефремов. Тот адрес, который девушка называет в начале поездки («на Кутузовский, за Панораму»), – маленькая кинематографическая неточность, очевидная всем, кто жил когда-то в Савельевском переулке, дом десять.

Прочитано 848 раз Последнее изменение Четверг, 15 марта 2018 07:11
Другие материалы в этой категории: Московские парки »

Оставить комментарий

Убедитесь, что Вы ввели всю требуемую информацию, в поля, помеченные звёздочкой (*). HTML код не допустим.